Национальный цифровой ресурс Руконт - межотраслевая электронная библиотека (ЭБС) на базе технологии Контекстум (всего произведений: 493192)
Консорциум Контекстум Информационная технология сбора цифрового контента

Мережковский

0   0
Первый авторЛукаш Иван Созонтович
Страниц3
ID8897
Аннотация"По поводу его книги ""Наполеон"""
Кому рекомендованоКритика и публицистика
Лукаш, И.С. Мережковский : Статья / И.С. Лукаш .— 1929 .— 3 с. — Критика

Предпросмотр (выдержки из произведения)

Иван Лукаш Мережковский По поводу его книги "Наполеон" Иван Лукаш. <...> Со старинной полки Париж-Москва, YMCA-PRESS, 1995 Составление и вступительная статья -- А. Н. Богословский. <...> О некоторых художниках можно сказать не только, что они "мыслят образами", но образы их и есть мысль. <...> На каком-то пределе, на границе какого-то внутреннего перелома или перерождения они отказываются от изображения многообразного тела бытия, чтобы стать изобразителями самого духа бытия. <...> Так Гоголь довершил себя "Перепиской с друзьями", так стал "учителем" Толстой, так Достоевский даже в пору своего образного творчества был мыслителем. <...> Истинное художество, по-видимому, всегда вольно или невольно ищет разгадки и понимания духа бытия, и образ художества только средство открытия тайны и божественного смысла бытия, только путь к откровению полноты Бога в мире. <...> Иными словами, истинное художество -- всегда богопознание и боговыражение... <...> Не мешает повторить все эти аксиомы, чтобы яснее и точнее представить себе книгу Д. С. Мережковского, выпущенную новым сербским издательством. <...> С самого начала своего пути Мережковский словно принял на себя обет богопознания: как будто никогда не переживал медового, жадного, свадебного месяца художества, поры немыслящего образа, радости образа ради самого образа. <...> Если у того же Толстого, Гоголя или Достоевского была "первая половина творческой жизни" -недумающей радостью жизнепоклонения, то Мережковский никогда не поклонялся жизни. <...> Для него жизнь всегда была ужасающим небом тютчевской ночи, грозящим знаком, бездной тьмы, над которой -- одна путеводная божественная звезда. <...> Он всегда остается наблюдателем этой звезды в многообразии бытия, осмысливателем бытия, словно он, как у Пушкина, принял на себя обет -- "истолковать мне все творенье и разгадать добро и зло... <...> Но если так, тогда всякая ошибка в толковании, один неверный ход в разгадке, и всю постройку, как карточный <...>
Мережковский.pdf
Иван Лукаш Мережковский По поводу его книги "Наполеон" Иван Лукаш. Со старинной полки Париж-Москва, YMCA-PRESS, 1995 Составление и вступительная статья -- А. Н. Богословский. OCR Бычков М. Н. О некоторых художниках можно сказать не только, что они "мыслят образами", но образы их и есть мысль. Проследите творческую судьбу наших великих писателей. На каком-то пределе, на границе какого-то внутреннего перелома или перерождения они отказываются от изображения многообразного тела бытия, чтобы стать изобразителями самого духа бытия. Так Гоголь довершил себя "Перепиской с друзьями", так стал "учителем" Толстой, так Достоевский даже в пору своего образного творчества был мыслителем. Осязательно-телесный образ, по-видимому, только знак, символ для мысли художника. Истинное художество, по-видимому, всегда вольно или невольно ищет разгадки и понимания духа бытия, и образ художества только средство открытия тайны и божественного смысла бытия, только путь к откровению полноты Бога в мире. Иными словами, истинное художество -- всегда богопознание и боговыражение... Не мешает повторить все эти аксиомы, чтобы яснее и точнее представить себе книгу Д. С. Мережковского, выпущенную новым сербским издательством. С самого начала своего пути Мережковский словно принял на себя обет богопознания: как будто никогда не переживал медового, жадного, свадебного месяца художества, поры немыслящего образа, радости образа ради самого образа. Он никогда не живописал землю и человека -- всегда мыслил о них. Если у того же Толстого, Гоголя или Достоевского была "первая половина творческой жизни" -недумающей радостью жизнепоклонения, то Мережковский никогда не поклонялся жизни. Он не переживал, а осмысливал ее, он о ней думал, снимая все ее светящиеся покровы. Для него жизнь всегда была ужасающим небом тютчевской ночи, грозящим знаком, бездной тьмы, над которой -- одна путеводная божественная звезда. Он всегда остается наблюдателем этой звезды в многообразии бытия, осмысливателем бытия, словно он, как у Пушкина, принял на себя обет -- "истолковать мне все творенье и разгадать добро и зло..." Так. Но если так, тогда всякая ошибка в толковании, один неверный ход в разгадке, и всю постройку, как карточный домик, сдувает ветер бытия. Именно в этом -- страшная творческая судьба Мережковского. Или верны, истинны все его толкования творимой вселенской мистерии, или же не верны, не истинны. И если верны, то должны стать откровением, плотью мысли всего мыслящего человечества, а сам он пред лицом мира -- как новый пророк. Но если не верны, не истинны его мыслительные построения, если замкнуты в себе, не наполняют мира, -- то становятся какими-то нагромождениями возникающих и падающих теорем, а сам автор пред лицом мира -- лжепророк. С крайней остротой надобно говорить о Мережковском, с крайней правдой, потому что он сам всегда касается самого крайнего и самого сокровенного. Его надобно или принять или отвергнуть. Со своим истолкованием вселенской мистерии Богочеловека он будит тревогу душ. Кто не согласится с тем, что "Трилогия" Мережковского, как знамение, открывала нашу эпоху? Кто не согласится также, что Мережковский провидел судьбу России с ее "Грядущим Хамом"? Когда думаешь о Мережковском, почему-то всегда вспоминаются сокровеннейшие слова апостола Павла: "Бог не в слове, а в силе..." И разве в "слове", в учительской мысли была сила Толстого? Его сила -- в немыслящих художественных образах. На них почиет живая сила, тихий свет Божий, и перед ними меркнет весь Толстой-учитель с его мертвым шорохом. И разве не чувствуем мы ближе к Богу простого лесковского монаха, едва бормотавшего "Господи, помилуй, Господи, помилуй", но полного благодатного света, чем, скажем, утонченный и хладный ум александрийского мудреца, познавшего все слова, для того чтобы превращать Божий мир в игру силлогизмов? Уж не такой ли мудрец, в самом деле, и Мережковский? Но не в этом сердцевина вопроса. Мережковский осмыслил по-своему бытие мира, и ошибается он или не ошибается, так ли сбывалось и так ли сбудется, как он толкует, все равно, огромна мысль художника-мыслителя. Он
Стр.1